«Невезучие» — это название французской комедии 2003 года с Жаном Рено и Жераром Депардье в главных ролях. Я смотрел её до 2022 года и заливался со смеху. Меня очень радовали фразы и реплики типа: «Он не мучается. Разве овощи страдают? Науке пока не известно, что шпинат или брюссельская капуста чувствуют». Мне казалось, это так забавно и уморительно.
А «Галоперидол» по фильму «ДМБ» я вообще считал каким-то стимулятором и допингом.
Пока я на себе не попробовал побыть в роли шпината или брюссельской капусты и тогда я понял, что они на самом деле они чувствуют.
Дурдом это не тюрьма, в тюрьме у тебя есть конкретный срок, который хорошим поведением можно уменьшить. В дурдоме срока нет. Ты никогда не знаешь, когда тебя выпустят и выпустят ли тебя вообще.
Тюрьма — это работа, распорядок, возможность занять чем-то эфир. В дурдоме — ничего.
Из развлечений: ходьба по коридору длиной хорошо если тридцать метров. И три раза в день — приём лекарств. Типа добровольный. Но стоит тебе отказаться тебя привязывают к койке и насильно колют то, что вырубает тебя на день. После чего ты очень долго приходишь в себя.
Плюс к развлечениям это прием пищи три раза в день, каша из всего. Из капусты, перловки, рыбы — чего угодно. Консистенция всегда одинаковая, как после мясорубки. Вкус плюс-минус один и тот же. Что-то очень пресное и невнятное — как блевота. Все это подается с куском хлеба и какой-то жидкостью типа чая или компота. Точного определения по вкусу нет.
Есть ещё один приём пищи — перед сном. Но он только для тех, кому передали что-то знакомые и родственники. О том, сколько и чего тебе передали и передавали ли вообще, ты можешь узнать, только потратив свои драгоценные две минуты на телефонные разговоры в неделю. Если знаешь номер телефона того, кто передавал и даже если выясняется, что до тебя не дошла передачка, либо дошла но не в полном объёме — попытка выяснить и разобраться равносильна невыпитой таблетке. Ты привязанный к койке, и тебе делают укол молчания.
Часть сотрудников — это те же больные, не нашедшие работы на воле после выписки. Им комфортно. Они из больных превращаются в надзирателей. У них появляются права командовать, наказывать, безнаказанно хамить и оскорблять.
Говорить о моральном облике принимаемых ими решений вообще не стоит.
Курить в больнице нельзя. Но больные курят. И сигареты у них есть. Откуда? А именно эти надзиратели и приносят.
Санитары должны несколько раз в день мыть полы в палатах и коридорах. Но делать этого совершенно не хочется. Вот и привлекаются больные, которым делать нечего. Они готовы делать что угодно, лишь бы делать. И сигареты — это вид оплаты их труда.
Вторая возможность зарабатывать — мыть и убирать за теми, кто в знак протеста ссытся и срётся в кроватях.
От еды, которую дают, у всех газы. Их никто не стесняется выпускать в любое время. Окна все закрыты. Атмосфера в палате соответствующая.
Когда ты упрямый как баран и лежишь уже давно и в качестве протеста или если хочется просто движухи — можно ходить в туалет прямо под себя. Начинается возня: вонь, уборка, мойка, смена белья.
Раз в неделю, рано утром — смена постельного белья. И если повезёт — нательного. Если целое найдут и по размеру.
Душ по понедельникам 3-5 минут раз в неделю, а так же возможность подстричься, побриться, погнуть ногти тупыми ножницами.
Из образовательного — шкаф с книгами и Библией. Несколько настольных игр в некомплекте и шашки либо нарды и телевизор, по которому война или реклама.
По будням, если врач соизволит, у тебя есть около 10–15 секунд его внимания. Чтобы сказать, как дела, и попросить возможности позвонить.
Звонить можно только в определённое по будням время вечером, по стационарному телефону у санитара. И только если ты попал в список. В него можно попасть, только если ты попросил, и врач услышал, запомнил, записал тебя. И если желающих не очень много и если ты не превысил лимит — две минуты в неделю.
Звонить можно только на номера телефонов, зарегистрированных в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. Все другие звонки не проходят.
Если ты приехал работать в Питер и тебя вдруг уволили с работы и тебе нечем платить за съёмное жильё, и ты в приступе безысходности пытаешься наложить на себя руки — царапая кожу на запястьях — или обращаешься с этой проблемой в ПНД, или даже к платному специалисту в клинику, и если у тебя нет денег, минимум десять тысяч в день, что бы разместится в платной клинике, то ты с высокой вероятностью становишься жильцом данного мед учреждения принудительно.
Таких историй — каждая вторая.
А номеров телефонов никого, кто живёт в Питере, ты естественно не помнишь. Ты же привык, что звонок с телефона совершаешь, набрав имя знакомого человека и тем более ни никогда не задумываешься, где он (знакомый) получал свой номер телефона. В каком регионе.
Не судьба тебе дозвониться до него, даже если ты знаешь номер. Это не редкость. Это правило.
Но даже если тебе посчастливилось и ты, будучи постоянно под воздействием лекарств и уколов, умудрился в остатках памяти и разума сохранить эти цифры — не факт, что ты этому человеку нужен со своими проблемами. А раз ты ему не нужен, то кто тебя ещё вспомнит в этой быстрой жизни?
Проверил два раза — никто, а если и кто то вспоминает то ему рот быстренько прикрывают и объясняют что лучше ему стоит молчать и ты становишься никому не нужен. Абсолютно.
Таких, как я, которые требовали доступ к телефону, чтобы сообщить в правоохранительные органы или написать заявление, постоянно обкалывали. По словам — «галоперидолом». Что там было на самом деле — я не знаю.
Когда этот метод становится недееспособным, тебя переводят в другое отделение. А по факту ты просто теряешься для тех, с кем лежал. И что с тобой происходит дальше — знаешь только ты, в новом отделении тебя предупреждают что это отделение твой «последний шанс».
Меня спустя месяц на уколах так перевели из одного отделения в другое и товарища, который требовал связать его с родными и близкими, а так же человека, у которого не проходила температура и кашель. После я их больше не видел.
При первом моем поступлении в больницу врач прямо так и сказал: «Ты здесь, пока я не решу, что тебе пора выходить. А меня нужно простимулировать».
Я в виде стимуляции выбрал оконное стекло. Разбежался и ударился в него головой — рассчитывая разбить стекло и порезать себе сонную артерию, поднялся и повторил попытку но шишка на голове смягчила второй удар.
Меня быстренько скрутили, привязали к койке и обкалывали чем-то несколько дней. После чего назвали срок в две недели — если я ничего подобного не повторю.
После выписки ты не можешь просто взять и слезть с лекарств, которые тебе давали. Начинается ломка, депрессивное состояние, апатия, раздражительность.
После второй моей госпитализации, когда меня долго держали на уколах, после выписки началась настоящая ломка. Меня трясло, мышцы непроизвольно сокращались. Я не мог нормально есть, чистить зубы, спать, говорить, думать, принимать какие-то решения. Даже передвигаться учился заново.
Во второй раз, когда меня «упаковывали», я отказался подписывать бумаги о добровольной госпитализации и мне сразу сказали что за это закроют меня надолго. Я не скрывал и не прекращая повторял что по первому случаю я уже обращался в заявлением в прокуратуру, но это вызывало лишь улыбки на лицах врачей и санитаров. Этот «аргумент» топил меня все глубже и глубже. Но весь расчет у меня был на то что момент принудительной и насильственной госпитализации я заснял на телефон и у меня есть видео подтверждение, но я не знал на тот момент как я в этом ошибался.
В больнице тебя врач постоянно «кормит обещаниями»: «Вот-вот, завтра на выписку». Но завтра приходит, а с ним приходит новое завтра.
К концу второго месяца, когда подходило очередное «завтра», я посредством телефона сообщил кому мог на волю, что меня нужно будет встретить и забрать. Потому что тебя никто не выпустит на волю, если тебя никто не встречает.
Мне внезапно меняют курс лекарств — с таблеток на уколы. У меня начинаются видения и глюки. Я начинаю разговаривать по телефону, которого у меня нет. Я начинаю видеть вещи, которых нет. Они (эти вещи) проваливаются сквозь предметы, а я их ищу и ловлю. Я стал слышать и видеть людей, которых на самом деле рядом не было.
На основании этого меня оставляют лежать ещё на месяц. Меняют курс лекарств обратно — с уколов на таблетки. Глюки сразу прекращаются.
Осознание того, что тебя учат держать рот на замке и проверяют, как ты это делаешь, приходит незамедлительно. Ты затыкаешься и ведёшь себя как пай-мальчик. Молчишь в тряпочку.
При первой госпитализации один раз за три недели выпустили на час на улицу. В вольер со скамейкой и дорожками, не чищенными от листвы. Я сразу схватился за веник и стал им мести листву — чтобы хоть какими-то эмоциями и чем-то наполнить свой мозг.
При второй госпитализации дали погулять в конце третьего месяца. Выпустили на час в сопровождении походить по территории больницы.
Я сразу почувствовал себя тем животным, которое сидит всё время дома, на цепи или в вольере, и которого вывели на волю. Я ходил. Я нюхал. Я радовался каждому движению, каждому листочку, каждой травинке. Я не переставая плакал от счастья и старался насладиться каждой секундой.
Оказавшись опять в стенах больницы, я пришёл ко времени обеда. И его очередной раз задержали.
Когда одно из удовольствий в течение дня — это приём пищи по времени, и тебя для этого собирают со всеми вместе в коридоре, и вы стоите и ждёте, пока вам накроют, — каждая минута кажется вечностью. Желудочный сок кипит внутри и переваривает тебя самого заживо. А когда задержка не минута, а полчаса, сорок минут — ты всё это время стоишь и ждёшь. И не дай бог возмутиться или задавать слишком много вопросов. Процедура одна, и её все хорошо знают.
Вспоминал неоднократно в эти моменты как был в гостях. У этой семьи были животные: собака и кошки. Собака была питомцем мужчины, кошки — девушки. Собака жила комфортную жизнь: ей по гав дверь на улицу открывали и по гав закрывали. А коты ходили почему то кругами по комнате и сидели на диете, питались строго по времени.
В один из дней настал час икс — приём пищи у котов, но мужчина не покормив их собрался и ушёл, сказав, что корм закончился. Девушки нет — она с детьми уехала на сколько то недель в отпуск. Все животные в распоряжении мужчины.
После того как прошёл час его отсутствия, а коты уже готовы были есть себя сами, я не выдержал и наложил им обычной земной пищи. Они с удовольствием в один миг всё съели.
Мужчина по возвращении устроил мне скандал сказал что я не вправе распоряжаться его животными в его доме, и это не моё дело, как он их кормит и когда. Я посоветовал ему оказаться в подобной ситуации и на своей шкуре прочувствовать значение каждой минуты и секунды в этот момент для этих котов.
После платной клиники, сколько бы мне ни рассказывали и ни убеждали меня что домашние животные ночуя на мягких диванах и питаясь вкусно живут в шоколаде, я в это поверить никак не могу.
После больницы у меня начался жёсткий тремор и ломка. Я практически добровольно лёг в платную клинику на промывание крови, почему практически, потому что я только что оказался «на воле» и не успел ей еще насладится, и осознание того что тебя опять посадят в четыре стены пусть даже в комфортные условия, не вызывало радости. В клинике были космические условия по сравнению с больницей: вкусная еда, доступ к мобильному устройству и интернет, с тобой общались врачи больше чем 15 секунд по будням в день.
Здесь тебя просили что-то делать: рисовать, общаться, взаимодействовать с другими. Но это всё равно были те же решётки на окнах и те же четыре стены. Правда, без сокамерников я был в отдельной пустой палате и на удобной кровати. Но всё равно это был квадрат. Никаких прогулок. Никакой свободы. Но благо — хоть какая-то информация получаемая из сети давала мозгу работать.
При выходе из платной клиники тебя так же пытаются подсадить на таблетки, плюс этих таблеток был в том что отказ от их приёма не приводил к последующей жесткой ломке.
Даже без ломки период восстановления очень долгий. Ты учишься заново думать, запоминать, потому что твой мозг просто очищается от воспоминаний и знаний. Ты учишься есть, ходить, плавно двигаться, разборчиво и внятно говорить, излагать свои мысли.
И это очень долгий мучительный процесс. Даже при ежедневной постоянной подпитке и общении с окружающими это длится минимум полгода.
При этом надо не забывать держать свой рот на замке и ни в коем случае не реагировать на провокации, оскорбления и прочие вещи. Потому что доказать, что ты нормальный, ты больше не можешь. На тебе клеймо с тобой никто не хочет ни работать, ни общаться.
Врачи откровенно говорят: твоя судьба в их руках. И никто тебе в этом мире не помощник.
Я интересовался у врачей: как мой бред, «который я несу», может мешать мне управлять транспортными средствами? Но на этот вопрос мне никто не смог дать ответа. Кроме одного: если я хочу доказать своё нормальное здоровье и состояние, я должен буду быть помещён опять в больницу на месяц. Ну естественно, без телефона. И кормёжка будет не своя — а значит, контролировать своё состояние, питаясь своей проверенной едой, ты не можешь.
Из опыта своей жизни на воле я чётко уяснил: понять, как и с чем ты можешь съесть нездоровый продукт, определить очень сложно. Надо быть откровенным шизофреником и перепроверять абсолютно всё до мелочей. Но это и выглядеть будет глупо, и займёт большую часть времени в жизни. А предотвратить по итогу всё равно на сто процентов этого невозможно.
За время нахождения в больнице мне приходилось общаться с людьми, которые оказались там по разным причинам.
- Парень молодой, у которого мама завела нового ухажёра в однокомнатной квартире-студии. Сын насмотрелся ненужного и был пойман за непотребствами.
- Мужчина, который сказал жене, что отказывается работать дальше на работе, которая вредила его здоровью. А ипотека ещё не была погашена.
- Мужчина который в ответ отвесил оплеуху жене за ее оскорбления и распускание рук.
- Пенсионер из другого города, который плохо видел и ему требовался уход и присмотр. Родственники определили его сюда, живя в его квартире и получая его пенсию. А он ничего с этим сделать не мог.
Да, в больничке были и те, у кого реально поехала шляпа, и которые устраивали всякие непотребства в том числе на детской площадке. Но таких было хорошо если 7-8 процентов из всех.
Основная масса — это молодёжь, у которой нет ни знаний, ни умений, ни места где жить, и ни того кто их поддержит и прокормит до первой зарплаты когда они выдут на волю. Их периодически выписывали, кого то из них забирали родители. Но они либо на следующий день, либо в этот же день оказывались вновь в этом заведении.
Я не знаю и боюсь узнать, что происходит в этих семьях, что заставляет выбирать подростка между домом и больницей — больницу и свою жизнь проводить в четырёх стенах, в заперти, общаясь с такими же обречёнными. Перспектива на жизнь нулевая.
Теперь я на себе проверил и знаю, что чувствуют шпинат и брюссельская капуста.
P.S. да, забыл, а представьте теперь какого там сидеть ребятам иностранцам, без знаний русского языка. Это хорошо когда у кого то из больных был хоть какой то английский, и желание на нем общаться, а когда человек говорил не на английском языке то для него это была просто «страна глухих». Мне их реально по человечески было жалко.
14 мая 2026 года